Та комната окнами на юг

Лишь обмерив окно, Сюй Шэнь понял, что ещё не спросил о плате. Фан Гуйнян стояла у двери с веялкой дроблёного риса в руках и смотрела на него; дождавшись, пока он уберёт бамбуковую линейку, первой улыбнулась: приходили трое, первый поднимал кровать, второй осматривал очаг, и только он сперва спросил, на какой кирпич зимой ложится солнце.

«У матушки зрение плохое», — сказал Сюй Шэнь. Вслух это прозвучало так, будто он уже снял для неё эту комнату. Он снова вышел за дверь и оглянулся на стену двора. Зимнее солнце стояло низко; на стене висели две выстиранные добела соломенные циновки, и их нижние края разрезали пятно тёплого света на несколько частей. Если поставить под окном корзинку для шитья, кровать нужно сперва отодвинуть внутрь на полчи; а сдвинешь кровать — у входа уже не поставить большой шкаф из родного дома.

Фан Гуйнян назвала цену: сто двадцать вэней в месяц и ещё месячная плата в залог. Пальцы Сюй Шэня замерли на линейке, торговаться он сразу не стал. В этом районе были комнаты и за восемьдесят вэней, окнами к колодцу, где даже в полдень приходилось зажигать лампу. Почти за двадцать лет он сделал немало южных окон: одни с узорчатыми решётками, другие даже с двойной бумагой. А когда дело дошло до матери, пришлось так долго думать перед этим простым окном без всякого узора.

«До начала часа шэнь солнце достаёт, позже уходит за стену, — Фан Гуйнян поставила веялку на низкий столик. — Если тебе нужно солнце на весь день, такой комнаты у меня нет».

Её прямота, напротив, принесла Сюй Шэню облегчение. Он открыл оконную ставню: ось тихо скрипнула, но была исправна. Всё же он привычно надавил на неё, словно оставлял кому-то основание предъявить ему претензию в будущем. В углу стоял маленький очаг, на котором можно было разогреть суп; большой котёл риса пришлось бы варить во дворе. Воду носили от колодца, в передней галерее нельзя было складывать дрова, на ночь ненужный сильный огонь следовало гасить. Рассказывая всё это, Фан Гуйнян ногой выпрямила сломанный табурет, загородивший вход, и под ним показалась пара совсем маленьких вышитых туфелек.

Её племянница пряталась за занавеской передней комнаты, сжимая в руке кусок рисового пирога и не сводя глаз с пилы у пояса Сюй Шэня. Он убрал пилу за спину и, наклонившись, показал ей завиток стружки. Девочка не взяла его, лишь спросила, можно ли в него дуть, чтобы он звучал. Фан Гуйнян велела ей идти внутрь и есть, а сама отправилась за бумагой для договора, оставив Сюй Шэня ещё осмотреть комнату. Он прошёл от кровати до устья очага и раскинул руки — стен не задел.

В горном доме, где мать прожила большую часть жизни, один шаг отделял её от очага, ещё один — от двора. Порог был высок, и зимой она часто одной рукой держалась за дверь, а другой сначала переставляла собственную ногу. Он несколько раз предлагал забрать её, но она всё говорила: дождёмся урожая бобов, дождёмся, когда перелиняет жёлтый пёс, дождёмся семян от растения у западной стены. Теперь она наконец передала, что поедет девятого, и он боялся: стоит хоть немного промедлить, как эти слова снова превратятся в бесконечное «дождёмся».

Он досчитал связку монет до середины, когда Фан Гуйнян остановила его рукой: «Сначала скажи, кто будет жить. Одна твоя матушка или ты тоже?»

«Она одна. Я — в мастерской семьи Жэнь, на том конце Восточной улицы».

Только тогда Фан Гуйнян взяла кисть. Она не была из тех, кто лишь сидит и собирает квартирную плату: в передней комнате ещё надо было толочь рис, а во дворе кувшины с водой, дрова и кадки с соленьями трёх семей постоянно спорили за сухое место. Всякий раз, когда Сюй Шэнь говорил «ничего страшного», она ставила точку в уголке листа и отвечала: о важном нужно условиться заранее, чтобы потом обоим не было неприятно. Он находил её немного многословной, но всё же запомнил час, когда на ночь запирают ворота двора.

Заплатив залог, он отобрал из связки ещё несколько монет на бумагу для оклейки окна. Увидев это, Фан Гуйнян сказала, что старая бумага хоть и не новая, но ветер держит, так что торопиться незачем. Сюй Шэнь помедлил, разложил бумагу обратно и купил лишь маленький кусок для краёв и углов. Он и сам прежде не замечал, что уже заменяет за мать многое, хотя она ещё даже не вошла в комнату.

Он вернулся в столярную мастерскую семьи Жэнь, когда обед уже подходил к концу. Вэй Цэ сидел на корточках у входа и строгал узкую деревянную планку, оставив лишь тонкий край; услышав шаги, спрятал её за коленями. Сюй Шэнь протянул руку, и юноша, поколебавшись, отдал вещицу. Это был маленький гребень, чтобы закалывать волосы: зубья ещё не пропилены, зато на спинке уже отшлифована половинка цветка.

«С дверным полотном закончил?»

Вэй Цэ указал под навес. Два щита уже были сплочены, шиповые соединения ещё не подогнаны, рядом лежала длинная линейка Жэнь Цюаня. Он поспешил сказать, что делал гребень только после еды, когда руки были свободны, но тут же поправился, признав, что начал немного раньше. Сюй Шэнь хотел его отчитать, но, увидев на спинке цветок, мало похожий на цветок, вдруг вспомнил, как в первый год в мастерской сам украдкой взял уголок хорошего дерева, чтобы вырезать матери футляр для иголок и ниток. Круглым футляр так и не вышел, и мастер распилил его надвое, подложив под ножки стола.

Он не отобрал гребень, лишь велел Вэй Цэ сперва начисто вымести стружки. Из внутренней комнаты вышел Жэнь Цюань с миской оставшегося супа и сказал, что Сюй Шэнь снимает жильё словно ведёт большое торговое дело: за всё утро и не показался. Сюй Шэнь ответил, что восьмого и девятого ему нужно подняться в горы, забрать человека. Жэнь Цюань тут же опустил веки и перестал пить суп.

В мастерской одна работа теснилась к другой: новая дверь для аптеки «Цзиань» и оконная решётка для одного дома на Северной улице. Дверь требовалось поставить до зимнего солнцестояния, заказчик напоминал уже дважды; без Сюй Шэня Вэй Цэ решался только сплачивать доски, но не трогать два длинных бруса. Жэнь Цюань поставил миску на деревянный стол, и жир на её краю оставил круглый след. Он не сказал, что уходить нельзя, лишь спросил, собирается ли Сюй Шэнь и за эти два дня получать обычную плату.

«За эти два дня не надо, — сказал Сюй Шэнь. — Вернусь — доделаю дверное полотно».

Он думал, что на этом всё, но Жэнь Цюань добавил: после переезда нужно ещё поставить кровать, устроить очаг, старушка в первую ночь не привыкнет спать на новом месте — сколько ещё таких двух дней понадобится? Вэй Цэ опустил голову и в третий раз подмёл то же место. Сюй Шэнь слышал, как метла шуршит по полу, и понимал: слова мастера, возможно, были не одной лишь придиркой. Сам он столько лет работал в мастерской и больше всего тоже боялся, когда кто-нибудь обещал срок, а к сроку не мог предъявить работу.

В конце концов они договорились, что он вернётся десятого. Жэнь Цюань разрешил взять собственные рубанок, стамеску и маленькую пилу, но длинный бурав мастерской велел оставить, а Вэй Цэ — хорошенько запомнить, какие инструменты общие. Заворачивая их один за другим, Сюй Шэнь вдруг понял, что всё его имущество немногим больше того маленького гребня с непропиленными зубьями. Ему казалось, что, починив столько чужих дверей, он уже придал собственной жизни прочную раму; но стоило матери собраться в город, как эту раму пришлось заново обмерять со всех сторон.

После полудня, доставляя материал в аптеку, он нарочно сделал крюк мимо входа в переулок Наньхуай. В «Цзиань» кто-то просеивал сухие корни; пахнуло лекарствами, и он тут же вспомнил старую ткань на материнских коленях, которую годами не удавалось отстирать. Чжоу Тун у двери показывал каменщику, куда передвинуть каменную ступень, и говорил, что перед входом скапливается вода: когда прояснится, нужно будет подложить ещё один слой. Он велел Сюй Шэню сперва отнести дверной материал на задний двор, не оставлять у дороги. Сюй Шэнь посмотрел на груду камня и хотел спросить, насколько же поднимут ступень, но Чжоу Туна уже позвал посетитель изнутри.

Убрав дверной материал под навес, он добавил черту рядом со старой отметкой, решив спросить ещё раз по возвращении. Чжоу Тун выбежал вслед и попросил по пути передать в столярную мастерскую: человек с пустыми кувшинами из Гаопу пока не пришёл; если задержится на несколько дней, пусть ящики у задней двери пока не заколачивают наглухо. Сюй Шэнь согласился и не спросил, кто это. Каждый день через Цинлань проходило столько носильщиков с коромыслами; прежде он запоминал лишь, чья поклажа мешала ставить дверь, а лиц под нею не помнил.

Через улицу продавали паровые лепёшки. Торговец знал работников мастерской Жэнь и, заметив, что Сюй Шэнь не спешит уходить, спросил, он ли один делает новую дверь. Сюй Шэнь мог бы сказать, что это ещё обсуждают, но рот уже ответил утвердительно. Торговец громко сказал: хорошо, потом и он пригласит мастера Сюя. Эти слова — «мастер Сюй» — словно придали его шагам вес; взяв растрескавшуюся от жара лепёшку, он нарочно не стал спрашивать, уступят ли несколько вэней. Лишь миновав две лавки, он вспомнил, что всегда не любил, когда люди переплачивают за одно обращение.

Он разломил лепёшку, и горячий пар коснулся ресниц. Когда-то мать брала его на рынок; стоило женщине старше неё похвалить ловкость его рук, и мать потом весь день не решалась дать ему тяжёлую корзину. Позже, когда семье понадобились деньги, она той же похвалой уговорила его поехать в город учиться столярному делу. Он говорил, что уже не помнит, а сам помнил даже место на рукаве той женщины, где недоставало пуговицы. Если сегодняшнее «мастер Сюй» дойдёт до гор, мать, верно, снова несколько раз перескажет это тётушке Лю.

Выходя из мастерской, он увидел, как с воловьей повозки Ши Яня разгружают тростник. Возница обмотал поводья вокруг запястья; на тыльной стороне руки виднелся старый шрам. Вол поводил носом, пытаясь дотянуться до овощных остатков у двери. Сюй Шэнь договорился с ним о поездке девятого числа: восемьдесят вэней, двадцать вперёд. Ши Янь твёрдого обещания не дал: если горный проход занесёт, повозка не пойдёт; где пройдёт человек, не всегда проедут колёса. Поглаживая оглоблю, он сказал: когда в повозке пожилой человек, даже в спешке нельзя гнать вола.

Сюй Шэнь ещё спросил, можно ли постелить побольше соломы. Ши Янь ответил, что и солома есть, и верёвки найдутся; если повезут горшки и кувшины, их нужно переложить старой одеждой, чтобы в городе от всего груза не остался один звон черепков. Доставая деньги, Сюй Шэнь вдруг улыбнулся: значит, и треснувший горшок для соли, о котором мать говорила, что он ещё годится, тоже надо предусмотреть в повозке. Он думал забрать лишь одного человека, а теперь оказывалось, что придётся свезти с горы и вещи, до которых она столько лет могла дотянуться рукой.

В сумерках, когда в мастерской отложили пилы, Вэй Цэ отнёс маленький гребень к колодцу и промыл его. У цветка на спинке недоставало лепестка, и теперь он скорее походил на птичку с кривой лапкой. Сюй Шэнь продел для него пеньковую верёвку в маленькое отверстие и велел не дарить гребень, пока масло ещё не высохло. Вэй Цэ покраснел и сказал, что это родной младшей сестре, никому другому. Он повторил это дважды, и Сюй Шэнь больше не расспрашивал.

Вэй Цэ спросил, поместится ли в городской комнате большой шкаф из родного дома. Сюй Шэнь показал руками ширину, юноша повторил жест и, когда рук уже не хватило, со смехом предложил отрезать один конец. Сюй Шэнь выругал его за то, что только и умеет портить вещи, а потом тоже засмеялся. Сам он полдня размышлял у окна, но так и не спросил мать, хочет ли она взять весь шкаф или какую-нибудь маленькую вещицу из него.

С наступлением ночи Жэнь Цюань прикрыл двери мастерской, а Сюй Шэнь лёг на короткую лежанку в помещении для материалов. Свёрток с инструментами лежал у ног, одеяло для матери было скатано за дверью. Он перевернулся, дерево скрипнуло, и ему вдруг очень захотелось узнать: завтра, когда он вернётся домой, жёлтый пёс сперва услышит шаги или учует на одеяле городской запах риса? Ветер проникал в дверную щель и шевелил у края свёртка обрывок тонкой бумаги. Это был остаток бумаги для окна южной комнаты; снег ещё не выпал, а ему уже не хотелось, чтобы она отсырела.