Цена маленьких туфель

Надев новые туфли, А-Шэн не сказал, что они малы. Сперва прошёлся по комнате и похвалил бабушкину работу: её туфли блестят сильнее маминых. Сяомань нахмурилась. Обычно он жаловался, что новые туфли слишком громко стучат, а тут спешил похвалить. Она присела, нажала на носок и попросила расслабить пальцы. Пальцам некуда было расправиться, и остаток улыбки на лице мальчика медленно сменился немой просьбой больше не спрашивать.

Бабушка Цинь протянула руку и сказала, что обувь разносится и станет мягче. Сяомань не стала сразу спорить, велела сыну снять башмаки, и сбоку на стопе и вправду обнаружился неглубокий след. Она собиралась объяснить всё спокойно, но увидела, что ребёнок всё ещё поглядывает на бабушку, боясь огорчить взрослых, если скажет, что ему не нравится. Голос её вдруг стал жёстким. Если жмёт, так и говори, сказала она, нельзя радовать других ценой боли в ногах. А-Шэн опустил голову, и рука бабушки Цинь тоже замерла.

Старуха сказала, что оставила запас по мерке с его прошлого приезда. Всего два месяца прошло, разве нога могла так вырасти? Сяомань заглянула внутрь и увидела, что верх натянут туго, а стопа как раз растёт в длину. Одно наложилось на другое, и лишний день носки здесь бы ничего не исправил. Она показала матери, а та первым делом спросила, почему ей тогда не привезли точную мерку. Она же сама не могла измерить ногу ребёнка.

«Я ведь не говорила, что ты непременно должна их сшить», — сказала Сяомань.

Договорив, она поняла, что сказала слишком резко. Башмаки не были бумагой о навязанном браке. Мать два дня везла их по воде и стежок за стежком сшила для ребёнка. Но если ради этой доброты ему придётся терпеть и носить их, она словно снова услышит уверения тех лет, что так будет лучше, и как бы тебе ни было неудобно, сперва изволь признать, сколько ради тебя старались. Она поставила башмаки на стол, стараясь, чтобы руки двигались мягче, чем прозвучал голос.

Старуха Цинь сказала, что раз не носить, так не носить. Тон у неё тоже был жёсткий, словно ни одной из них не было дела до того, примет ли другая её подарок. А-Шэн стоял между ними в одних носках, ноги мёрзли. Он двинулся к матери, но на полпути остановился. Увидев это, Сяомань велела ему надеть старые туфли и пойти к Гао Мань писать вчерашние иероглифы. Стоять здесь и слушать незачем. Мальчик выбежал, и только тогда она почувствовала, что в комнате стало на одну пару глаз меньше, которым больно за обеих.

Мать подхватила новые башмаки и стала искать ножницы. Сяомань поняла, что та, скорее всего, хочет одним движением покончить со всем делом, забрала башмаки и сказала, что их ещё можно переделать. Сперва надо распороть изнутри, чтобы не испортить и верх. Их пальцы соприкоснулись, и обе замерли. Бабушка Цинь тихо сказала, что дочь и прежде всегда так себя вела, не могла сперва принять то хорошее, что ей дают, и непременно договаривалась до того, что слушать становилось невозможно.

У Сяо Мань вдруг сжалась грудь. Она уже хотела ответить: это потому, что ты слышишь лишь то, что хочешь, — но, повернув голову, увидела у окна общественный фонарь, ожидавший починки. Мать с утра уже выстрогала новые бамбуковые полоски, и к работе нельзя было придраться. Сяо Мань поняла: свести всё к одной фразе «ты всю жизнь такая» — тоже всего лишь удобный способ не разбираться. Она не ответила на упрёк, а сперва придвинула игольницу, чтобы матери было чем занять руки.

Но бабушка Цинь так и не двинулась. Сидя, она сказала, что и сама не всегда знает, как дочь сейчас живёт. Сшить обувь ей захотелось потому, что за те несколько дней, что А-Шэн был у неё, он через каждые два шага подтягивал старый башмак. В Ланьтин она захотела приехать, узнав, что дочь всё ещё спрашивает, прошёл ли у неё кашель. Иногда хочется сперва сделать хоть что-нибудь, потому что, пока спросишь и дождёшься ответа, пройдёт ещё несколько дней. Так она наконец дошла до прошлого и сказала, что с тех пор, как дочь ушла, та даже не пожелала толком передать с кем-нибудь, что с ней всё в порядке.

Сяомань подняла голову и спросила, добрался ли до неё в первый раз человек с реки. Туфля в материнской руке качнулась, ответ пришёл не сразу. Эта заминка ранила сильнее, чем прямое отрицание. Сяомань поняла, что отчасти угадала, но ей не хотелось узнавать ту часть, в которой только она одна ждала напрасно. Она смотрела на мать, пока та сама не произнесёт: «Добрался».

Бабушка Цинь ответила, что весть дошла. Это было через два года после ухода дочери, летом, и передал её торговец, привозивший по реке масло. Сяомань просила сообщить, что по-прежнему в труппе, что ей есть на что жить, и чтобы мать о ней не тревожилась. Старуха помнила всё слово в слово, так отчётливо, что это совсем не вязалось с её многолетним «вестей не было». Сяомань спросила, отчего же ей тогда передали только «мать тебя признавать не хочет» и она даже не знала, с каких слов начать следующее послание.

Мать сказала, что такого не говорила. Она велела передать, что, раз дочь такая самостоятельная, пусть возвращается сама, а не шлёт через других туманные вести. Договорив, она сама запнулась. Тогда она ещё возвращала дары семье Чжоу, и каждый сделанный фонарь был словно платой за стыд, который ей пришлось вынести перед людьми из-за дочери. Услышав, что дочь справляется, она прежде всего подумала не о том, что теперь можно успокоиться, а о том, почему же та всё ещё не хочет вернуться и признать её матерью.

«Я не говорила, что больше не считаю тебя дочерью», — повторила она. Голос у неё уже не был таким твёрдым, как прежде.

Сяомань ответила, что и этого смысла хватило. Ей тогда было всего двадцать. Она боялась, что люди услышат, как она то и дело спрашивает об ответе из дома, и при каждой лодке со знакомого маршрута притворялась, будто интересуется, откуда привезли товар. Когда тот речной торговец передал, что мать велит ей вернуться и поговорить, она решила, что дома её ждут всё то же сватовство и всё та же запертая дверь, а если она сперва не согласится, ей даже негде будет сказать «мама».

Бабушка Цинь опустила голову и наконец сказала, что сама тогда ответила слишком жёстко, а человек, передавший слова, от себя жёсткости не прибавлял. Сяомань услышала это, и в глазах у неё на миг стало горячо, но слёзы не потекли сразу. Она ждала слишком долго, и теперь, когда эти слова наконец прозвучали, она уже не была той, что от одной такой фразы побежала бы домой. Её ребёнок за двором учил иероглифы, мужа уже не было в живых. Из того, что мать сегодня признала, не исчезнет ни один прожитый день.

О втором послании бабушка Цинь и вправду не слышала. Сяомань сказала, что после рождения А-Шэна Лу Чжэн написал его за неё, а передать попросили родича из той же труппы, ехавшего домой. Она думала, что мать снова отложила письмо в сторону. Старуха покачала головой, очень медленно, без прежней поспешности оправдаться. Она сказала, что, если бы узнала тогда о ребёнке, как бы ни упрямилась, не спрашивала бы через шестнадцать лет, когда дочь вышла замуж.

По одним этим словам Сяомань не могла выяснить, что сделал каждый, через чьи руки прошло письмо, да и не хотела объяснять все минувшие годы одной пропавшей вестью. Она сказала, что вторая весть не дошла, но первую мать всё-таки получила. Мать отозвалась тихим «угу» и больше не ссылалась на то, как тяжело ей самой тогда было одной. В комнате слышалась только тихая флейта снаружи. А-Шэн сбивался и смеялся над собой, смех то стихал, то раздавался снова.

Сяомань положила новые туфли обратно матери на колени и сказала, что сначала надо распороть шов с внутренней стороны, там можно оставить немного больше ткани. Переделка туфель не заменяла недосказанного. Просто после обеда ей ещё выходить на сцену, а просиди она здесь до темноты, слова того письма, написанного в двадцать лет, всё равно не вернутся. Старуха Цинь взяла иглу. Пальцы сперва дрожали и успокоились лишь через несколько вздохов. Она осторожно поддевала стежок за стежком, не перерезая нитку одним движением ножниц.

Распорядитель фонарей в зале пришёл за починенным фонарём, увидел, что бумага заменена как следует, и протянул несколько монет за работу. Старуха Цинь хотела было отказаться, но Сяомань уже сказала, что работу сделала она, ей и надо платить. Старуха взглянула на дочь, всё-таки взяла монеты и велела распорядителю не поднимать фонарь, хватая лишь с одной стороны, а то снова перекосит бамбуковую распорку. К ней вернулся голос мастерицы, и спина словно чуть выпрямилась. Она была не просто матерью, которая сказала не то и сшила не те туфли.

Сяомань смотрела на это, и на душе у неё стало и мягко, и горько. В детстве она любила глядеть, как мать делает фонари. Казалось удивительным, что несколько на вид прямых бамбуковых полосок могут согнуться у неё в руках и стать вещью, которая светится. Потом, когда они спорили из-за того, что Сяомань хотела учиться играть, она сказала, какой смысл всю жизнь сидеть над этой бумагой для фонарей. Слова взялись не из пустоты, ей и правда хотелось другой жизни. Но и то, что мать умела лучше всего, она тогда слишком легко обесценила.

Она не стала сейчас об этом говорить, чтобы каждая признала за собой по одной вине и вышло будто по справедливости. Только дождалась, пока мать закончит с одной стороной туфли, заменила остывший чай у неё под рукой тёплым и убрала свои разбросанные тетради с песенными текстами, освободив ещё немного места на столе для рук, работавших на новом месте. Старуха Цинь трудилась, опустив голову, и не увидела выражения её лица, а может, увидела и промолчала.

После полудня Сяомань вышла на сцену и в реплике матери, где та пела, что дочь ей не удержать, вдруг отстала на полтакта. Цай Хэн посмотрел на неё, и она сразу подхватила. Из-за того, что сегодня было сказано дома, нельзя заставлять весь зал ждать, пока она соберётся. Напротив Лу Хэнян чуть отступила в сторону, дала ей перевести дыхание, а после спектакля спросила, что случилось и не изменить ли эту реплику. Сяомань ответила, что это её сегодняшнее дело и пока не надо выручать её словами пьесы.

Мать пришла к краю сцены с туфлями в руках и стала ждать. Зрители уже разошлись, остались только две доски, изображавшие лодку. Она спросила, была ли та реплика в пьесе с самого начала. Сяомань ответила, что была: на первой репетиции у неё тоже сбилось дыхание, но нельзя же всё время петь для одного человека. Бабушка Цинь опустила голову, тронула носком край доски и сказала, что издали она будто и вправду качается, а вблизи — две деревяшки. Сяомань взяла шест и сделала свой самый медленный шаг, показывая матери, куда сперва опускается рука. Старуха так же подняла руку, не двинулась с места и сама первая рассмеялась: она умеет только гнуть бамбуковые полоски, а такой воды ей не выгнуть. Сяомань опустила шест и больше ничего не объясняла. Мать и дочь стояли у края опустевшей сцены и вместе смотрели на две старые доски, отполированные ногами до блеска.

Когда они вернулись в заднюю комнату, А-Шэн уже ходил в туфлях с распущенными швами. Они всё ещё немного жали, и на этот раз он сам решился сказать, что левая по-прежнему тесна. Старуха Цинь взяла туфлю и ответила, что тогда распустит ещё немного, терпеть через силу ни к чему. Мальчик сразу повеселел, протянул ей свою бамбуковую пластинку и похвалил её: планка, которой бабушка чинила фонарь, выгнулась лучше этой. Она сказала, что бамбук бывает разный и не всякую планку нужно гнуть. Лицо её не помрачнело оттого, что внук ещё раз пожаловался.

Под вечер Сяомань проводила мать на постоялый двор и понесла за неё свёрток. Мать несколько раз пыталась его забрать, но Сяомань всякий раз перекладывала его в другую руку. По дороге они говорили только о том, на какой лодке ехать завтра утром и в какой гостинице в Санцяо посуше, и больше не допытывались, как бы они жили сейчас, если бы тогда всё вышло иначе. У двери бабушка Цинь достала из свёртка масло для А-Чжао и сказала, чтобы бутылочку больше не клали вместе с лепёшками. Как она ни старалась всё предусмотреть на лодке, одно всё равно пропахло другим.

Сяомань приняла бутылочку и чуть улыбнулась. Она не сказала, что наконец поняла, и мать не сказала, что теперь дочь должна понять её сердце. Бутылочка масла при передаче и вправду оказалась скользкой, её чуть не выронили. Мать и дочь одновременно протянули руки, чтобы подхватить её, коснулись друг друга, обе немного ослабили хватку, и только тогда бутылочка надёжно легла в угол сумки.