Ещё раз через реку

Двенадцатого числа девятого месяца Сяомань увидела в Тунсюе на переправочной лодке две таблички. Сперва узнала цвет старой латуни, потом разглядела, что лодку ведёт Дин Цюань. На другом конце сидела Ачжао. На коленях у неё лежал обрезок новой бортовой доски, и они с Дин Цюанем сравнивали краску. Ашэн с сумкой для книг уже хотел прыгнуть, но Дин Цюань выставил поперёк шест и велел подождать, пока лодка встанет у берега. На этот раз мальчик не стал спорить, что умеет ездить на лодке. Дождался, пока натянут причальный канат, и только тогда ступил на доску.

Короткая переправа по-прежнему стоила восемь монет. Сяомань положила их на протянутую ладонь Дин Цюаня. Увидев мать с сыном, А-Чжао улыбнулась и отодвинула обрезок доски, освобождая место, где можно сесть. Позавчера она уехала из Ланьтина, вчера сперва добралась до Люваня, а сегодня вместе с Дин Цюанем смотрела, где причаливать у восточной пристани после прилива. Она никого специально не ждала. Сяомань увидела, что пальцы у неё снова испачканы лодочным лаком, и вдруг подумала, что, вернувшись из театра в эту лодку, она вовсе не стала той, какой была прежде.

Ветер с реки уже похолодел. А-Шэн был в туфлях, которые переделала бабушка, и верх больше не натягивался на ноге. Сяомань везла матери немногое. Свёрток с лепёшками, какие обычно едят в Ланьтине, и два рулона новой бумаги для фонарей в мешке, который она сама сшила из старой ткани. Перед отъездом она хотела привезти ещё и новую одежду. Раскроила половину полотнища, но остановилась, боясь, что не подойдёт и снова придётся спорить, у кого глаз вернее. Половина полотнища осталась дома. Не обязательно было за одну поездку успеть приготовить всё, что ей хотелось подарить.

Сойдя на берег, А-Чжао пошла к дому Хэ, а мать с сыном направились к фонарной лавке. У двери стояла молодая женщина и объясняла покупателю, что старый каркас треснул. Если только переклеить бумагу, через два дня фонарь снова сломается, лучше сперва заменить каркас. Сяомань догадалась, что это А-Цяо, о которой говорилось в письме, и дождалась, пока та закончит, прежде чем войти. А-Цяо, увидев её, не бросилась звать старуху Цинь. Сперва поставила фонарь покупателя поустойчивее, сделала пометку на клочке бумаги и только потом обернулась и пригласила её войти.

Бабушка Цинь вышла из задней комнаты с клейстером на обшлаге. Первым делом она, как всегда, спросила, холодно ли было на лодке, а вторым — зачем Сяомань снова привезла бумагу. У Сяомань всё сжалось внутри, она чуть не опустила свёрток обратно к ногам. Но мать уже взяла один рулон, пощупала и сказала, что толщина хорошая, она недавно спрашивала цену и пожалела денег. Сяомань не сразу разжала руки, мать её не торопила. Вот так вдвоём держать рулон бумаги было легче, чем с порога спрашивать, соскучилась ли она по дому.

А Шэн уже подошёл к столу и сразу заметил: бумагу прижимает новый камешек, а не тот, что он оставил в прошлый раз. Бабушка Цинь сказала, что прежний слишком круглый, закатился под шкаф, а она ещё не двигала шкаф, чтобы достать. Он тут же лёг на живот посмотреть, и все в комнате рассмеялись. Сяо Мань хотела велеть ему встать и не пачкать одежду, но увидела, что мать уже протягивает длинную бамбуковую полоску, чтобы дотянуться, и слова замерли на губах. Они шарили под шкафом; камень ещё не достали, а две старые медные монеты уже выудили.

За обедом уже не было, как весной, полного стола блюд. Тарелка бобов, одна рыба, а лук для супа подали отдельно на блюдечке. Мальчик увидел блюдце и улыбнулся, сам взял две луковые стрелки, положил себе в миску и сказал, что у господина Шэня вкусные лепёшки с луком. Бабушка Цинь открыла рот, чтобы сказать, что раньше он ведь лук не ел, но взглянула на Сяомань и вместо этого спросила, испечь ли ему такие в следующий раз. А-Шэн сказал, что ещё надо посмотреть, тонкая ли будет лепёшка. Мать хмыкнула, но рукой подвинула блюдечко к нему ещё немного.

После обеда Ацяо подошла к задней двери спросить об одном цвете. Матушка Цинь поднялась, и Сяомань вдруг стало немного не по себе: она с таким трудом выбралась домой, а мать даже не оставила для неё целый день. Тут она вспомнила, как сама в мае в Ланьтине спешила на сцену, и рассердилась уже на собственную рассудительность: почему, понимая причины, всё равно чувствуешь обиду? Неужели всякой боли прежде нужно выяснить, кто правее, чтобы ей позволили остаться?

Она понесла мыть пустую тарелку, А-Цяо посторонилась у двери и назвала её сестрицей Мань. Это прозвучало так естественно, словно ей и в голову не приходило за что-нибудь соперничать. Сяомань услышала, как мать говорит А-Цяо, что внешний круг надо сделать по её старому образцу, а на внутреннем можно попробовать по-твоему. После этого каждая ещё какое-то время стояла на своём. Сяомань вдруг подумала, что А-Цяо каждый день видит мать с таким выражением лица, знает, в каком шкафу та держит соль и какую бамбуковую полоску нельзя скручивать. Она сама ведь дочь, а многое уже знает хуже посторонней.

Она повернулась за солью и, как и следовало ожидать, открыла не тот шкаф. Мать вошла, не засмеялась и сказала, что переставила соль налево от очага, там меньше сырости. Сяомань сыпанула на рыбу слишком много соли. Мать не удержалась и спросила, как же это есть после такой пригоршни. Рука Сяомань замерла, и лопатка едва не опрокинула стоявшую рядом миску с супом. Обе вытянули по руке, чтобы придержать миску, ударились запястьями и одновременно втянули воздух от боли. А-Шэн за их спинами согнулся от смеха.

«Не смейся», — опять почти одновременно сказали они. И тут же сами не выдержали. Рыба всё равно осталась солёной, и никаким смехом другую на столе было не добыть. Мать налила чуть меньше полмиски горячей воды, чтобы каждый мог сполоснуть свой кусок, если захочет. Сяомань не стала попрекать никого тем, что готовила от чистого сердца, и не убрала миску, лишая всех рыбы, из-за того, что мать сказала резче, чем стоило. Ужин продлился дольше обеда, на столе кое-где остались рыбьи кости, и никто не торопил прибрать всё до безупречного вида.

Ночью она увидела, что у задней двери висит возвращённая половина старой занавески и по краю проложен новый шов сине-зелёной ниткой. Мать сказала, что прежде занавеска была длинная, на неё всё время наступали, а теперь, когда её укоротили, входить и выходить удобнее. Сяомань потрогала край. Она не стала спрашивать, жалко ли матери старой одежды, и не стала искать ласкового объяснения тому, как шестнадцать лет назад ножницы прошлись по её собственной одежде. Тогда тот разрез причинил ей боль, а теперь этот край и вправду был подшит хорошо. Обе вещи могли быть правдой, и ни одну не надо было стирать, чтобы дать место другой.

Тринадцатого А-Чжао пришла позавтракать, а после еды отправилась с Дин Цюанем осматривать стыки досок перед окончанием срока аренды. Сяомань хотела спросить её наедине, как ей теперь быть, если мать видится с А-Цяо чаще, чем с ней самой, но Ло Янь уже позвала А-Чжао посмотреть крепление швартова, и та, поставив миску, сразу ушла. Сяомань посмотрела ей вслед, и ей стало смешно. Она ведь чуть не усадила А-Чжао перед собой, как хозяйку лавки, которая знает, с чем пришли обе стороны, и может подсчитать за неё, кто кому ближе.

Когда А-Цяо утром закончила работу, Сяомань и вправду спросила её, какой бумагой теперь чаще всего пользуются в фонарной лавке. А-Цяо рассказала подробно, ничего нарочно не утаивая и не выставляя старуху Цинь безупречной во всём. Иногда старуха так боится извести бумагу, что делает пробный образец слишком маленьким, и тогда не разглядеть, как сквозь неё проходит свет. Сяомань со смехом сказала, что мать и мерку для обуви снимает так же. А-Цяо сперва побоялась смеяться слишком громко, но всё же засмеялась. Они вместе выкроили пробный образец. Старуха Цинь услышала их у двери и только сказала, что нет ничего дурного в том, чтобы беречь бумагу.

После полудня у реки сушили сети, и Ашэн захотел посмотреть. Бабушка Цинь дала Сяомань ключ от двери и велела ей не спеша прогуляться с ребёнком. Ей самой нужно доделать фонарь, которого ждёт покупатель. Сяомань сжала ключ в руке, понимая, что мать помнит, как в прошлый раз она ночью спросила, кто закроет окно. И всё же она ещё немного постояла в дверях, глядя на мать. Только когда та наконец подняла на неё глаза, Сяомань махнула рукой и вышла с ребёнком. Ей хотелось, чтобы на неё ещё раз посмотрели, и она не стала убеждать себя, что ей это ни к чему.

У воды свет был таким ярким, что она прищурилась. А-Шэн присел на корточки смотреть, как чинят порванную сеть, и спросил, умел ли отец. Она сказала, что немного умел, чинил плохо, зато любил хвалиться, как быстро управляется. Мальчик засмеялся и спросил, умел ли он играть на флейте. Она ответила, что не умел, но любил кое-как подыгрывать другим. Раньше, говоря о Лу Чжэне, она часто боялась, что, если не упомянет хоть одно его достоинство, выйдет, будто она чуть меньше о нём думает. А теперь сыну захотелось спросить ещё именно потому, что он услышал про человека, который мог криво залатать сеть. Рассказ об одном только храбром барабанщике так его не увлекал.

Когда они вернулись в лавку, мать проверяла фонарь. Сяомань встала за ним, посмотрела на свою тень на бумаге и вдруг повторила одно из сценических движений. А-Шэн первым узнал сцену проводов из «Камышовой переправы» и подбежал с бамбуковой планкой вместо шеста. Бабушка Цинь боялась, что он проткнёт бумагу, и заслонила её рукой, но бросить планку не велела. А-Цяо уже ушла, в лавке их осталось трое. Мать посмотрела, как Сяомань повернулась, и лишь спустя некоторое время сказала, что рукава теперь сделаны ловчее, чем весной.

Сяомань хотела сказать, что это повседневная одежда, не сценическая, но на полуслове остановилась. Может, мать её похвалила, а может, и правда заметила только рукава. Она рассказала, что осенью А-Хэн по-прежнему будет играть Лу Хэнян, а она сама будет петь роль матери и слова снова переделали. Не дожидаясь вопроса, главная ли это роль, она пропела кусок в новом ритме. Забыв слова, она не стала это скрывать и сказала, что над этим местом ещё надо поработать. Мать слушала и не свела всю пьесу к вопросу о том, сильно ли она устаёт.

Четырнадцатого, перед отъездом, бабушка Цинь спросила, вернётся ли Сяомань зимой. Сяомань сказала, что расписание выступлений ещё не утвердили, как утвердят, она сперва напишет, а матери пока нельзя покупать билет. Мать машинально отозвалась: «Да кто ещё станет…» Голос у неё подскочил, и обе это услышали. Она помолчала и добавила, что поняла. Мальчик убрал в мешочек наконец нашедшийся круглый камешек, а рисунок свирели оставил на столе, сказав бабушке, что, если ошибаешься в иероглифах, можно рисовать. Бабушка Цинь ответила, что рисунок ещё не обязательно красивее иероглифа, и всё же убрала листок наверх шкафа.

Перед выходом Сяомань увидела у шкафа те два чи сине-зелёной ткани, которые в прошлый раз не взяла. Мать спросила, заберёт ли она их, и Сяомань сказала, что в этот раз в сундуке есть место, так что заберёт. Они вместе сложили ткань и не стали кроить из неё что-то другое. Сяомань хотела сшить А-Шэну лёгкую безрукавку. В следующем году он ещё подрастёт, а сколько именно оставить на вырост, она решит дома, когда снимет мерки.

На короткой переправе по-прежнему работал Дин Цюань. А-Чжао проводила их до берега и сказала, что в следующий раз увидятся на осенних представлениях. Она тоже отправлялась в путь сегодня и доберётся до Ланьтина лишь завтра. Из-за нескольких слов задерживаться ещё на ночь она не стала. Сяомань оглянулась в сторону лавки фонарей. Матери у двери она уже не видела, только немного новой бумаги, вывешенной сушиться. Она не крикнула: «Мама, иди домой». Сколько ни кричи теперь через воду, эти слова всё равно не пройдут за мать дорогу от берега до двери лавки.

Той ночью в постоялом дворе Санцяо Ашэн, улёгшись на живот, исписал небольшой листок: хотел сообщить бабушке по матери, что круглый камень уже добрался до Санцяо. Сяомань не стала смеяться, будто дело слишком пустяковое для письма, и помогла написать имя получательницы. Рядом добавила несколько своих строк: сначала написала, что солёная рыба с кашей на самом деле тоже хороша, а потом приписала, что в следующий раз пусть ей позволят самой положить поменьше соли. Лишь на следующий день, добравшись до Ланьтина, они передали листок на обратную лодку. На дорогу туда и обратно всё ещё требовалось время, но теперь не всем словам приходилось ждать, пока Ачжао с фонарём окажется между ними двумя.