Медная табличка и пустая переправа

На рассвете седьмого числа второго месяца Дин Цюань уже пришёл с рубанком. Накануне вечером Ачжао насухо вытерла сырую доску на корме, но утром тонкая струйка опять пересекала наискось старую заплату величиной с ладонь. Дин Цюань положил рубанок, ступил внутрь лодки и надавил ногой по обеим сторонам, чтобы Ачжао посмотрела, не расходится ли при этом шов.

А-Чжао не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что прошлой ночью она снова щупала ту доску, и ответила чуть поспешно: «Только вот здесь».

Дин Цюань не стал её разоблачать и только сказал, что это то, что видно сейчас, а чтобы узнать, что под деревом, сперва надо вычистить снаружи старую заделку. А-Чжао пошла за маленьким железным скребком, но он велел ей сперва закончить утреннюю переправу. Днём лодка спокойно продержится на воде, и из-за этой капли незачем задерживать сегодняшних пассажиров. Сказав это, он сел с веслом под ивой и поднёс к носу завиток стружки, словно и пришёл сюда только ради своего нового весла.

На первой переправе было всего двое пассажиров. Торговец овощами Тао Лаолю, как обычно, поставил коромысло с корзинами у носа, сам сел посередине лодки и ещё собрался потесниться ради женщины, подошедшей позже. Прежде А-Чжао не придавала этому значения, а сегодня сразу увидела, что груз прижал причальный канат, и попросила отодвинуть его на один чи к корме. Тао Лаолю со смехом сказал, что, став хозяйкой лодки, она сделалась куда строже. Её отец прежде даже не спрашивал, куда он ставит овощи.

«Он просто помнил, что ты и сам передвинешь», — сказала А-Чжао.

Тао Лаолю посмотрел вниз и поспешно оттащил груз. Из-под корзины выпал зелёный стебель чеснока. Женщина подобрала его и так и держала, жалея бросать обратно в грязную корзину. На середине реки они всё ещё спорили, считать ли этот стебель подарком. А-Чжао гребла, слушала их и вдруг вспомнила, что отца при жизни тоже вечно смешили такие мелочи. В лодке стало тише, но люди, которые в неё садились, ещё не превратились от этого в одни воспоминания.

У берега, когда пришло время платить, Тао Лаолю долго шарил в рукаве, а потом сказал, что забыл связку монет и отдаст всё разом на обратном пути. А-Чжао убрала руку и уже хотела сделать запись, но женщина позади него разжала ладонь, где лежали и его пять вэней. Она сказала, что сама вечно остаётся ему должна пару монет за овощи, так что сегодня можно поменяться. Тао Лаолю снова посмеялся, что она ведёт счёт до мелочей. Та ответила, что иначе как знать, когда он забудет про те два вэня. А-Чжао убрала деньги в бамбуковую трубку и больше не стала растолковывать старые отцовские правила.

Вернувшись на западный берег, А-Чжао увидела на спуске к переправе семь или восемь человек и чуть было не подумала, что сегодня будет много пассажиров. Подойдя ближе, она поняла, что это торговцы лепёшками от нового моста поставили здесь свои корзины, чтобы проезжие повозки прихватили товар по пути. Увидев пустую лодку, несколько человек приветливо сказали, что барышня Хэ всё ещё держит переправу, но никто не сел. А-Чжао прошла мимо, почувствовала запах горячих рисовых лепёшек и вдруг захотела купить две. Сунула руку в бамбуковую трубку с деньгами и тут же вынула.

Увидев, что она с пустыми руками, Дин Цюань спросил, разве она не ходила перевозить людей. Ачжао решила, что и он хочет сказать, что сегодня пассажиров не было, и поставила перед ним на лодочные доски бамбуковую копилку. Он на деньги даже не взглянул, а протянул ей поллепёшки. Сказал, что Тао Лаолю купил лишнего и оставил под деревом, чтобы забрать на обратном пути, вот он и помог ему съесть одну. Ачжао откусила и только тут вспомнила, что Тао Лаолю только что говорил, будто не взял денег. Она тут же посмотрела на Дин Цюаня. Тот засмеялся так, что затряслись плечи, попросил не спешить ловить его на слове и объяснил, что обменять стружки от весла на лепёшку у лоточника было шуткой, а заплатил он по-настоящему.

Только закончив шутить, он отогнул слой старой заделки. Доска под ней была толще, чем думала А-Чжао. По-настоящему размяк только короткий участок у стыка. Дин Цюань сказал, что, если заменить наружную доску, лодка ещё послужит. Пока можно заделать щель, а там, когда найдут надёжное место, решат насчёт большого ремонта. Услышав, что лодка ещё послужит, А-Чжао спросила, не придётся ли опять много заплатить. Она уже боялась вздохнуть с облегчением за лодку, словно стоило ей расслабиться, и деньги сразу уйдут из рук.

«Пока лодка у тебя, эта статья расхода никуда не денется», — сказал Дин Цюань. Он указал на своё новое кормовое весло. «Это тоже когда-нибудь сломается, хоть я его сейчас и обстругаю».

А-Чжао присела рядом, подставила старое блюдце под вычищенные мокрые стружки и спросила, как бы он поступил на её месте. Дин Цюань сперва не ответил, дважды провёл лезвием рубанка по точильному камню и лишь затем сказал, что такой большой лодки у него нет, зато есть старые и малые, которых нужно кормить. Будь у него лодка, он прежде всего дал бы ей заработать себе на ремонт, пусть даже пришлось бы брать и высаживать пассажиров не только у прежних каменных ступеней. Тут он замолчал, поглядел, не станет ли А-Чжао возражать. Она склонила голову и спросила только, откуда в другом месте возьмутся пассажиры.

Дин Цюань сказал, что для носильщиков дров с Западной пристани и людей, идущих на утренний рынок в Тунсюе, достаточно перенести место причала, чтобы им не пришлось проделывать два лишних отрезка пути. Но всё это надо проверять самому, от одних слов пассажиры не появятся. У Ло Янь работа с бамбуком, он помогает ей возить материал туда и обратно и знает несколько семей, которые готовы ездить лодкой. Он не выдавал этот отрезок реки за вновь открывшийся золотой путь и даже сказал, что в ясный день люди всё равно предпочитают мост. Под ногами твёрдо и ждать перевозчика не надо.

Ачжао немного подумала и вдруг спросила: «Ты хочешь взять лодку в аренду?»

Рубанок в руке Дин Цюаня остановился. Он не ответил сразу, что хочет. Сперва велел ей решить, на какой срок она оставляет лодку. Если через три дня объявится хороший покупатель, обоим будет неловко. Для конца его весла ещё недоставало подходящей деревяшки, и пришёл он сегодня не для того, чтобы сидеть в ожидании её решения. У А-Чжао потеплело лицо. Её вопрос прозвучал так, словно она могла мимоходом поставить другого человека на место отца, а сама после этого спокойно отправиться в город.

Ближе к полудню оказалось, что для заделки шва не хватает пучка пеньки, и она пошла искать его в задней комнате. На верхней полке старого отцовского шкафа лежали лодочные мелочи, а одежда внизу была сложена аккуратнее, чем у неё самой. После смерти матери отец не позволял ей рыться в шкафу, говорил, что сам знает, где что лежит. Теперь дверцы были открыты и никто ей не мешал, но один пучок пеньки она искала долго. Наконец нащупала его под свёртком с лекарством. На обёртке ещё виднелись два знака, которые она в спешке написала зимой.

Она достала свёрток и заодно сняла с полки счётную книгу. Старые долги аптеке, масляной лавке и торговцу деревом составляли в общей сложности сто восемьдесят вэней. Когда отец болел, у него дрожали пальцы, и две записи за него сделала она. Она собиралась расплатиться со всеми, когда продаст лодку. Теперь лодка оставалась непроданной, долги всё так же стояли в книге, и всякий раз, как она открывала дверцу шкафа, ей казалось, будто кто-то уже снова приходил за деньгами. Она отсчитала нужные суммы и нанизала монеты на три короткие связки, укоротив прежнюю, целую.

Аптекарь узнал её, принял деньги и первым делом спросил, не заберёт ли она старое одеяло, оставленное в холодную ночь. А-Чжао не помнила, чтобы что-то оставляла, и только после долгих раздумий поняла, что, когда отец приходил за лекарством, он боялся, что горшочек остынет, и одолжил в аптеке толстую ткань, которой оборачивали сосуды. Когда аптекарь её вынес, угол уже обтрепался, а остальное полотно от стирок выцвело добела. А-Чжао поглядела и вдруг засмеялась. Это же ваше, сказала она, как я могу его забрать?

Хозяин лавки хлопнул себя по лбу. Он и сам всё перепутал. За зиму столько всего друг у друга брали, сказал он, что дни смешались и уже не упомнишь, кто у кого что одолжил. Он-то думал, что в тот день её отец принёс ткань из дома. А-Чжао аккуратно сложила её для него и не стала из-за этой ошибки расспрашивать, что тогда говорил отец. Она подвинула связку монет за прилавок, посмотрела, как хозяин вычёркивает имя из книги, и почувствовала, что внутри освободилось место, и в этом была не одна печаль.

Когда она обошла ещё две лавки, в послеполуденном небе проглянул луч солнца. Ачжао не пошла к городским воротам, не спросила и о цене поездки в Жуаньчэн. Только купила пеньку для заделки шва. Дин Цюань уже разметил, как подогнать весло, и, увидев её, поманил подержать один конец. Она упёрлась, как он показал, и вместе они осмотрели стык у лопасти. Дин Цюань сказал, что весло ещё завтра должно сохнуть, сегодня пробовать его на воде нельзя. Ачжао вспомнила ту юбку. Каким бы красивым ни вышел последний стежок, кому-то всё равно нужно надеть её и присесть. Уголок её рта невольно дрогнул.

В сумерках последним пассажиром оказался старик с курицей в клетке. Курица никак не унималась, и он тыкал ей пальцем в голову через бамбуковые прутья, отчего она кричала ещё громче. А-Чжао велела ему перестать, опустила старую тряпку снаружи клетки, и курица понемногу перестала биться. Старик сказал, что Хэ Хуайчжоу раньше тоже так накрывал клетку, и похвалил её за то, что она похожа на отца. Услышав это, она не сразу поняла, радоваться ей или нет, и повернулась проверить, крепко ли уложены сходни на берегу.

Ночью, считая деньги, она сперва отложила мелочь, собранную за день, и взялась за старые счета. Все три записи на общую сумму сто восемьдесят вэней были закрыты. Кружок аптекаря отличался от отцовских, был чересчур правильным. Она перевернула страницу, ожидая увидеть на последней мелкий остаток за древесину, но нашла лишь одну строку. Черты в ней были свободнее прежних, а в туши проступала лёгкая сероватость.

Один фонарь выдан взаймы, до сих пор не возвращён.

Она поднесла запись к свету и прочла ещё раз. Почерк был отцовский, и знак 灯 действительно означал «фонарь», а не сампан или масло для светильника. Ниже не было имени, сбоку не стояло никакой суммы. Она перелистала страницы до и после записи, даже ощупала края листов, не вложена ли между ними ещё одна короткая записка. Отец любил объяснять даже то, как записывать поездку с куриной клеткой туда и обратно. Здесь же оставил одну строку, словно вторую половину и вовсе незачем было никому записывать.

Глиняная плошка, которой она пользовалась дома, стояла под рукой. Фонарь с колпаком по-прежнему висел на носу лодки, утром она сама его протёрла. Она перебрала в уме все домашние светильники и так и не вспомнила ни одного пропавшего. Если отец взял чужой фонарь, ей предстояло его вернуть. Но ведь он ясно написал, что дал взаймы. Она легонько постучала костяшкой по странице, вспомнила старую тряпицу, которую не за ту приняли в аптеке, и вдруг поняла, что отсутствие имени в записи ещё не делает вещь пустяком, о котором можно забыть.

За окном Дин Цюань убирал новое весло, и дерево стукнуло о землю. А-Чжао окликнула его и спросила, был ли у отца ещё один бамбуковый фонарь с высоким колпаком. Дин Цюань подумал и сказал, что, кажется, из фонарной лавки каждую весну забирали один фонарь, а в каком году брали и в каком возвращали, он особо не следил. При словах о лавке А-Чжао сразу представила бамбуковые планки на прилавке и старуху, которая за десятком с лишним фонарей всегда узнавала отцовские шаги.

Она закрыла счётную книгу, не зачеркнув ту строку. Завтра утром сперва пойдёт спросить: до дома Цинь куда ближе, чем до Жуаньчэна, и для этого не нужно ни заранее продавать лодку, ни обещать что-либо Дин Цюаню. Она положила новую пеньку на сухое место у окна. Горстка монет в руке уже остыла; когда она одну за другой опустила их обратно в тубус, сегодняшняя пустая переправа словно наконец осталась за стенами дома.