Отражение уже не юное

Впервые в своём нынешнем возрасте Яо Цзя вошла в родовой дом семьи Лу после полудня двадцать седьмого дня шестого месяца.

Лу Янь показал ей чертёж ремонта. Она сперва посмотрела на девятьсот восемьдесят в углу, потом на окно и спросила, правда ли он собрался впустить свет в тёмный угол. Он кивнул и сказал, что, если ей хочется взглянуть, плотник Хэ ещё там. Она спросила просто так, но от приглашения у неё вдруг потеплело на сердце, словно, раз уж она посмотрела на чертёж, теперь надо было и самой шагнуть внутрь него.

Она прикрыла одну створку лавки, оставила табличку, что скоро вернётся, и пошла с ним через Колодезный переулок. Стоило толкнуть дверь родового дома, как пахнуло деревом и старой пылью. Она бегала здесь ребёнком и помнила, как им стоило услышать голос кого-нибудь из взрослых Лу, и оба бросались за дверь. Теперь она стояла там же. Карниз был ниже, чем в памяти, а у двери вдруг появилась вещь, принадлежавшая Лу Яню, — выстиранная, наполовину высохшая верхняя рубаха. С рукава ещё капала вода.

Яо Цзя сперва отвела глаза к окну. Плотник Хэ постучал тыльной стороной ладони по старой стойке, чтобы она услышала, где дерево крепкое. Лу Янь показал, с какой стороны расширят проём, и сказал, что менять всё дерево не придётся, а света станет чуть больше. Она коснулась старых прожилок под окном, подушечки пальцев запылились. Вспомнила, как когда-то пряталась здесь с пучком сухой травы, чтобы спугнуть Лу Яня, который шёл её искать, а в итоге сама первой выскочила, услышав окрик матери.

Выслушав её, плотник со смехом сказал, что теперь хоть известно, чьи были те гнилые травинки в щели стены. Яо Цзя покраснела. Лу Янь тоже засмеялся и спросил, не та ли это горсть, которой ему однажды набили башмаки. Она сказала, что в башмаки ничего не клала, не такая уж она была вредная. Он покосился на неё, и она вдруг уже не решилась утверждать это наверняка. В конце концов сказала только, что столько лет прошло, и если даже это была она, то сегодня ей остаётся разве что выковырять для него старые травинки.

Плотник Хэ ушёл на восточный конец улицы смотреть балку в другом доме и рассудить их не взялся. Как только он ушёл, в комнате стало тихо, а плеск воды за окном зазвучал отчётливее. Яо Цзя заметила, что кровать передвинули вглубь комнаты, где было суше, а под одну ножку наискось засунули клочок бумаги. Она присела, чтобы его вытащить. Лу Янь поспешил сказать, чтобы не трогала. Ножка была коротковата, без бумаги кровать зашатается. Она уже вытянула клочок на полцуня, пришлось задвинуть обратно. Яо Цзя рассмеялась, что едва вошла, а уже принялась разбирать его спальное место.

Лу Янь принёс тонкую дощечку взамен размякшей складки бумаги и попросил её придержать. Она обеими руками нажала на один край, он чуть приподнял кровать, и их плечи оказались совсем близко. От его старой верхней рубахи чуть пахло солнцем, и этот запах смешивался с запахом свежеструганого дерева у него в руке. Яо Цзя вдруг поняла, что незачем так напрягать руки, кровать и без того держит он. И всё же отпустила не сразу, поднялась только после того, как он тихо сказал, что готово.

У окна висела половинка старого зеркала, потемневшая с изнанки. Кто знает, с каких лет она тут осталась. Яо Цзя взялась протереть её тряпкой, Лу Янь принёс таз воды и заодно пододвинул к её ногам низкий табурет. Она обернулась, увидела у него на щеке след золы, будто со вчерашнего вечера так и не отмылся, и с улыбкой показала где. Он потёр там, куда она указала, и только размазал пятно. Ей пришлось прополоскать и выжать тряпку, протянуть руку и сказать, чтобы не двигался.

Когда ткань коснулась его лица, Лу Янь и правда замер. Он смотрел на неё, и рука Яо Цзя вдруг замедлилась. Через влажную ткань костяшки её пальцев коснулись его скулы, оттуда проступило тепло. Она хотела поддразнить его, как он в таком виде берётся проверять глиняные печати, но теперь и слова не могла вымолвить. Только осторожно вытерла это место, отвела руку и первым делом посмотрела, не помутнела ли вода в тазу.

Только спустя немного времени он спросил, лучше ли теперь. Яо Цзя угукнула и сказала, что теперь он похож на человека, который не только что вылез из кучи золы. Он негромко рассмеялся, она тоже, а одежда, с которой в комнате всё ещё капало, словно вдруг оказалась совсем близко к ней. Она повесила мокрую тряпку, нарочно отвела взгляд и только тогда увидела на высокой деревянной полке нарисованного ею человечка, висевшего вниз головой.

Лист лежал развёрнутый, поверх ведомостей на тару. Она поднесла его поближе, первым делом сказала, что нарисовала некрасиво, и спросила, зачем он ещё это хранит. Лу Янь протянул руку за листом и сказал только, что хранит и всё. Она не сразу отдала, перевернула рисунок, посмотрела и сказала, что так лучше. Он засмеялся. Человечек ведь и задуман вниз головой, перевернуть его как положено ещё не значит сделать кувырок. Она фыркнула от смеха, вернула лист и, глядя, как он снова кладёт его в сухое место, ощутила, словно кто-то легонько нажал ей на грудь.

В тот день она не стала приводить в порядок весь его дом. Лавку ещё надо было открыть, и, когда через переулок крикнули, что хотят купить уксус, она отозвалась. Перед уходом всё же спросила, докуда будет доходить послеобеденный свет, если к восьмому месяцу окно уже прорубят. Лу Янь показал на небольшой участок пола под будущим окном. Она встала туда, склонила голову, представляя, как солнце и вправду войдёт сбоку и упадёт туда, где сегодня он поставил таз. Чертёж плотника Хэ был невелик, комната тоже, а она долго стояла в том маленьком пятне света, которого пока не было.

Вечером двадцать девятого у устья давали представление. Яо Цзя говорила Гао Цзян, что хочет сходить, но к той сегодня приехала родня. Гао Цзян со смехом сказала, что незачем откладывать и своё веселье до следующего раза. Яо Цзя убрала несколько пустых кувшинов, вышла и увидела, что Лу Янь моет руки у колодца. Она окликнула его по имени и спросила, не хочет ли он сходить ненадолго посмотреть, если на вечер других дел нет.

Он поднял голову, словно боялся, что ослышался. Она повторила. В устье представление, пусть не заставляет её стоять здесь и ещё название ему пропевать. Лу Янь с улыбкой ответил, что пойдёт, и поспешил повесить полотенце обратно. Только у выхода из переулка выяснилось, что края его башмаков ещё мокрые. Яо Цзя спросила, не вымыл ли он их только что. Он опустил голову и сказал, что расплескал воду, пока черпал. Она засмеялась. Вот ведь как хорошо он знает пристань, а оступаться лучше всего умеет у колодца.

В устье реки народу было не так много. Впереди несколько тусклых масляных ламп освещали подвешенное старое полотнище. Двое актёров выходили по очереди, один худой, другой высокий. Худой всякий раз оставлял половину спрятанного бамбукового шарика на виду, высокий нарочно делал вид, что не замечает, ходил кругами и под конец нащупывал в собственной шапке пучок травы. Громче всех смеялись дети. Яо Цзя тоже смеялась, а Лу Янь рядом сперва серьёзно следил за шариком и лишь по её смеху понял, что дело тут не только в том, чтобы угадать.

Она протиснулась поближе и встала поустойчивее. Ребёнок поднял дощечку, чтобы угадать, под какой миской бамбуковый шарик. За верную догадку давали тонкую бамбуковую флейту. Ребёнок дважды промахнулся и потянул за руку взрослого, тот тоже не угадал, и артист со сцены крикнул, будут ли ещё пробовать. Яо Цзя не удержалась и указала на третью миску, Лу Янь тихо сказал, что под второй, и она сверкнула на него глазами. Можно выбрать только одну, а то они вдвоём займут все три.

Она поставила свой вэнь и снова указала на третью чашу. Высокий артист поднял её, и шарик в самом деле оказался под ней. Подавая бамбуковую свирель, он сказал, что у барышни зоркий глаз. Яо Цзя приняла приз и, очень довольная собой, первым делом посмотрела на Лу Яня. Он поднял обе руки, признавая поражение, и с улыбкой сказал, что разбирается только в кувшинах, а чаши слишком малы. Она уже собралась ответить, сжимая свирель, как на помосте подняли и вторую чашу. Под ней тоже оказался шарик. Вокруг захохотали. Оба сперва опешили, а потом тоже согнулись от смеха.

Флейта была лёгкая, у бамбукового коленца один конец срезан чуть неровно. Она боялась порезать губу, поэтому сперва ощупала край, потом подула. Первый звук не вышел, только воздух прошёл. Лу Янь спросил, дать ли ему попробовать. Она спрятала флейту за спину и сказала, чтобы подождал, пока сама научится. Он послушно ждал. Она попробовала снова, и наконец раздался такой пронзительный звук, что она первая втянула голову в плечи. Ребёнок рядом зажал уши и крикнул, что это страшнее утки на помосте. Яо Цзя покраснела от досады, но в конце концов и сама не удержалась от смеха.

На обратном пути ветер с реки шевелил ленту у неё в волосах. Лу Янь шёл с наружной стороны, уступая дорогу носильщикам с коромыслами. Одна ступенька была мокрой. Она сперва нащупала её ногой, он протянул руку, и она взялась за его запястье. Переступив, она ещё немного его подержала. Рука была тёплая, суставы твёрдые, совсем не такие, как знакомый почерк в письмах, кисть, которую она видела у прилавка, или прохлада, которую она ощутила, коснувшись бока кувшина. Яо Цзя шла, опустив голову, и только на ровном месте медленно разжала пальцы.

Лу Янь не торопил её разжать руку. Он смотрел вперёд и спустя немного времени спросил, звучит ли ещё флейта. Она сказала, что звучит, только если теперь снова дунуть, в переулке, чего доброго, проснутся все куры. Он рассмеялся, указал на незапертую дверь впереди и сказал, что у этих ещё и гусь есть, куда злее, лучше и его не накликать. Яо Цзя крепче сжала флейту. Ей вдруг расхотелось так скоро дойти до своей двери, и она замедлила шаг на полшага. Лу Янь тоже пошёл чуть медленнее.

Он должен был уехать первого дня седьмого месяца, следующей ночью прибыть в Юэпу, а третьего пересчитывать груз в торговом доме. Всё давно стояло в расписании этой поездки. За те два вечера Яо Цзя думала спросить, нельзя ли ему остаться ещё на день. Вопрос уже был на языке, когда она снова увидела ведомость возвратной тары, которую он днём держал в руках. Ей по-прежнему хотелось, чтобы он остался. Только не хотелось превращать этот ветреный вечер в разговор о том, что, уехав, он снова её покинет.

У дверей она сперва отперла замок, потом обернулась и спросила, опять ли на лодке ночью будет тесно. Лу Янь ответил, что тесно, но если ноги вытянуть можно, то хорошо. Глаз он с неё не сводил. Она сказала, чтобы он тогда сегодня пошёл к себе и хоть раз как следует выспался. Лу Янь кивнул, но с места не тронулся. Она тоже не спешила входить. Дверь была полуоткрыта, между ними лежала небольшая полоска освещённой земли, и они дослушали последние удары далёкого гонга, возвещавшего конец представления.

Тридцатого числа шестого месяца она убрала бамбуковую флейту в сухое место под прилавком. Сяо Гэн увидел её и спросил, откуда она взялась. Яо Цзя сказала, что выиграла, когда угадала. Мальчик сразу тоже захотел угадывать, сказав, что в мисках разбирается лучше всех. Яо Цзя рассмеялась, не стала раскрывать вчерашний фокус с шариками сразу в двух мисках и позволила ему дунуть только дважды. От последнего звука у него чуть собственные брови не улетели, а Гао Цзян, войдя с улицы, с перепугу первым делом спросила, кто наступил их кошке на хвост.

На следующий день Лу Янь отправился вниз по реке, и Яо Цзя действительно проводила его до пристани. Ей не надо было проверять ничей груз. Она просто стояла на берегу и смотрела, как он устраивает свою поклажу и отвечает лодочнику. Перед отплытием он спросил, где маленькая флейта. Она сказала, что убрала её в шкаф и с собой ему не отдаст. Лу Янь улыбнулся и сказал, что в следующий раз хочет услышать целый короткий напев. Она тут же ответила, что это ещё смотря когда у его ушей найдётся досуг. На словах поворчала, а сама запомнила.

Когда лодка отошла, она не стала долго махать: подняла руку один раз и опустила, но ладонь всё ещё помнила вчерашнее тепло. Проводив взглядом парус за внешнюю излучину, она посторонилась, пропуская тех, кто собирал свободные верёвки, и вернулась в свой переулок с колодцем. Дверь лавки была наполовину открыта, постоянные покупатели, которым полагалось прийти до полудня, придут как обычно. Бамбуковая флейта всё ещё лежала в шкафу — оттого, что одна лодка ушла, она не стала вдруг такой невесомой, что её уже не найти.

Третьего числа под вечер она попробовала взять две ноты. Первая снова вышла криво, а вторая, к её удивлению, чуть ровнее. За окном кто-то из соседей крикнул Сяогэну, чтобы перестал шуметь. Она ответила через окно, что это не Сяогэн. Сосед опешил, потом рассмеялся и спросил, кто же тогда. Она держала флейту, чувствуя, как медленно теплеет лицо, а спустя немного времени снова поднесла к губам маленькое отверстие и тихо выдула третью ноту.