Листья лотоса ещё не развернулись

Семнадцатого дня пятого месяца первый звук в Наньпу донёсся из корзин с рыбой на коромысле. Носильщик высыпал живую рыбу в деревянную бадью, хвосты забили по воде, и брызги попали Гу Цин на туфли. Она только перенесла поклажу на берег и ещё не успела разглядеть город, о котором столько слышала, как толпа оттеснила её на шаг. Шэнь Су стояла у причала, держась за столб, ветер загнул внутрь светло-коричневый цветок на её шляпе, и никому бы в голову не пришло, что ради этой минуты они добирались сюда шесть дней.

У восточных складов Наньпу, вдоль реки, было несколько постоялых дворов. Гу Цин разузнала цены. Возле пристани брали в полтора раза дороже, чем в Луду. Она повела бабушку в первый двор, который ей приглянулся. В комнате было окно, но выходило оно в задний переулок, где разгружали рыбу. Пол отсырел, а вечером снаружи стекала вода после мытья тазов. Бабушка села на край кровати и ничего дурного не сказала, но всё перекладывала правую ногу, никак не находя положения, в котором могла бы спокойно её вытянуть.

Гу Цин опустила свёрнутое одеяло, представила, как наконец-то две ночи выспится, и для начала уверила себя, что здесь всего лишь немного сыро. Хозяин, услышав, что они приехали ради лотосовой заводи, покачал головой. Весна в этом году холодная, цветов пока мало, к востоку на воде больше листья, и всерьёз смотреть лотосы едут только к концу месяца. Рука Гу Цин замерла на завязке тюка. Она спросила, найдётся ли хоть один-два полураскрывшихся цветка, а хозяин ответил, что сам он не лотос и как ему за цветы говорить через столько ли воды.

От этих нелюбезных слов у Гу Цин запылало лицо. Она вышла к реке разузнать про повозку. Возница сказал, что в одну сторону двадцать четыре ли, и даже если выехать сегодня, придётся ночевать на месте, потому что грунтовая дорога ещё не просохла. О цветах она спросила троих и получила три разных ответа: один сказал, что давно распустились, другой — что нужно ждать ещё десять дней, третий — что всё зависит от южного ветра. Вестей о цветении она не принесла, только вся пропахла рыбой и покрылась пристанской пылью.

Шэнь Су как раз откинула сырое одеяло, чтобы проветрить его. Гу Цин сидела на скамье и вдруг сказала, что если цветов и вправду нет, то лучше переночевать и поехать обратно, чем ждать попусту. Сказав это, она тут же пожалела, но сразу брать слова назад не стала. Все эти дни она больше всего боялась, что цветы ещё не распустились. Теперь, когда они и правда не распустились, она словно могла превратить тревогу в достоверную неудачу и скорее сбежать туда, где всё привычно.

Бабушка выпустила край одеяла и спросила, для кого внучка старается сэкономить. Гу Цин сказала, что для обеих, да и боится, что бабушке здесь неудобно. Шэнь Су ощупала край кровати и сказала, что здесь и правда неудобно, так что сперва надо перебраться в другое место. А подождать она согласна несколько дней. Гу Цин ведь не должна ей цветок, который непременно надо вручить сегодня. На последних словах у неё чуть дрогнули ноздри, словно она и сама сдерживала досаду, что так и не увидела цветов.

Они в тот же день съехали из той комнаты, заплатили немного за то, что оставляли багаж и пользовались огнём, и не стали спорить с хозяином. Новое жильё было в переулке в полули от пристани. За дверью росло худенькое гранатовое деревце в горшке, цветы ещё не раскрылись, а на ветвях висели носки, развешанные постояльцами. Хозяйке, Пан Юнь, было около сорока. Она нарезала сушёную редьку и, услышав их вопрос, есть ли кровать, с которой можно опустить ноги на пол, указала обухом ножа внутрь, предлагая посмотреть самим.

Комната была без изысков, и за окном вместо реки стояла лишь белая стена со старой побелкой. Кровать стояла ровно, подставка под лампу не шаталась, рядом был бамбуковый стул, на который можно было сесть. Шэнь Су первым делом села, медленно вытянула правую ногу и кивнула. Гу Цин ощупала доски кровати, убедилась, что они сухие, и только тогда положила узел. Ночь на двоих стоила десять монет, горячую воду давали в определённые часы, и по одному оклику заново огонь не разводили. Пан Юнь объяснила всё ясно, и Гу Цин от этого стало спокойнее.

Пан Юнь рассказала им, какая нынче вода в лотосовой заводи. Её сваты торгуют там овощами и вчера, когда приходили, видели всего один цветок, выглянувший из воды. Сплошного цветения ещё не было. Она не уговаривала их непременно остаться и тут же повернулась к двум вошедшим мужчинам. Кто останавливается, тот и платит, а дальняя дорога никаких гарантий не даёт. Шэнь Су выслушала её и сама отсчитала из маленького кошелька сорок вэней. Сказала, что останутся пока на четыре ночи, а там посмотрят. Все восемьдесят разом она не вынула.

Гу Цин хотела заплатить за неё, но старушка накрыла кошелёк рукой: «В этот раз я выбрала». Тогда Гу Цин записала сорок вэней в общие дорожные расходы, не выделяя все восемьдесят как отдельные деньги на личные траты. Когда деньги перешли из рук в руки, ожидание перестало лежать на плечах одной Гу Цин. Она поднялась наверх, сняла с шапки светло-коричневый цветок и поправила лепесток, растрёпанный ветром. Двигалась она свободнее, чем сразу после высадки.

Утром восемнадцатого Гу Цин спросонья решила, что всё ещё на лодке. Кровать не качалась, зато слышно было, как ребёнок передразнивает зазывалу, продающего паровые булочки. Племянник Пан Юнь помогал ей разносить завтрак и выкрикивал так, будто был на сцене. На третий раз сам рассмеялся и сбился. Шэнь Су слушала из-под одеяла и улыбалась так, что глаза сощурились. Гу Цин хотела встать и ещё раз разузнать, как идёт цветение, но старуха удержала её и сказала, что с четвёртого раза у мальчика непременно получится как надо, пусть сперва дослушают.

Тем утром они только и делали, что бродили по переулкам. Шэнь Су захотела посмотреть, где продают бамбуковые гребни. Покупать не стала, а спросила, местные ли режут узоры. Резчику не понравилось, что она так подробно расспрашивает, и сперва он отвечал через силу. Потом услышал, что она тоже ремесленница, и показал гребень, который вырезал с ошибкой. Две линии криво сошлись, и он превратил их в узор водяной ряби. Гу Цин стояла рядом и впервые не чувствовала, что обязана превращать за бабушку каждую такую беседу в покупку.

Они попробовали те рисовые лепёшки, о которых говорил А-Чунь. Корочка и вправду была тонкая, горячая — мягкая, а чуть остынет — твердеет. Шэнь Су настояла, что будет есть медленно, и к последнему кусочку лепёшка уже остыла. Старушка жаловалась, что твёрдая, а выбросить было жалко. Гу Цин взяла половину и разжевала за неё, так что заболели щёки. Они переглянулись и засмеялись, уговорившись дома не рассказывать А-Чуню, каких мучений стоило его угощение. Лепёшек с собой они не взяли, запомнили лишь лёгкий аромат, пока те были с пылу с жару.

Девятнадцатого прошёл короткий дождь, и у бабушки снова заболело колено. Гу Цин на миг показалось, что это она выбрала неподходящую погоду. Она хотела, пока старуха спит, ещё раз сбегать разузнать про цветы, но у выхода увидела, как с зонта в углу капает вода, и оставила его на месте. Она сидела под карнизом и смотрела на дождь. Вода стекала одной струёй с расколотой черепицы и била точно в край горшка с гранатовым деревцем. Вырезанная на горшке птица заблестела под водой.

Пан Юнь подсела к ним зашивать дверную занавеску. Края старой ткани совсем обтрепались. Заметив цветок на шапочке Шэнь Су, она спросила, сами ли они его сделали и нельзя ли из обрезков старой занавески сделать два цветка из грубой ткани. Их можно положить в общем зале рядом с деревянными подносами, на которые ставят заказанную постояльцами еду, чтобы сразу было видно, какой поднос для тех, кто живёт наверху. Гу Цин сказала, что грубая ткань не ляжет так послушно, как шёлк, но крупную форму сделать можно. Тогда Пан Юнь выбрала два самых крепких лоскута, чтобы Гу Цин не пришлось добавлять свой материал.

Когда оба цветка были готовы, Пан Юнь сказала, что ими можно оплатить ночь. Если они продлят постой, она вычтет плату из стоимости следующей ночи и больше цветов делать не попросит. Шэнь Су сидела рядом, подбирала серо-зелёные нитки. Гу Цин кроила по её простому лекалу лотоса и не стягивала сердцевинки слишком плотно. Цветы не пахли и не выглядели настоящими, зато у старых деревянных подносов сразу бросались в глаза. Один из постояльцев с верхнего этажа и вправду по цветку узнал свой поднос с едой. Пан Юнь осталась довольна и пошла считать, сколько другие должны за кашу. Гу Цин убрала свёрток с иглами и на следующий день не стала делать ещё цветы, чтобы сэкономить ещё на одной ночи.

Когда дождь кончился, Шэнь Су больше не захотела спать и велела Гу Цин самой прогуляться по улице впереди. Пан Юнь внизу, сказала она, незачем обеим караулить одно колено. Гу Цин немного поколебалась и вышла. Она не взяла ни образцов цветов, ни линейки для покупки ткани. Дойдя до прилавка с лентами для волос, вдруг обнаружила, что даже не знает, как смотреть на цвета, которые не нужно тут же переводить в деньги. Продавец протянул ей светло-абрикосовую ленту и сказал, что молодой девушке к лицу что-нибудь поярче. Гу Цин сперва посмотрела на цену, потом на ленту и невольно улыбнулась.

Она купила ленту за три вэня, хотя без этой вещи сейчас вполне можно было обойтись. На обратном пути она свернула к воде, поправила ленту, глядясь в тёмное окно, и увидела, что лицо у неё то же, что и за работой над цветами в Юньцзине, но словно кто-то чуть приподнял её вечно опущенный подбородок. Она постояла ещё немного, подумала, не ждёт ли бабушка воды, уже собралась идти, но снова остановилась и позволила речному ветру закинуть концы ленты ей на плечо.

Когда Гу Цин вернулась на постоялый двор, Шэнь Су слушала рассказ Пан Юнь о том, как её племянник отнёс туфли постояльца не на тот этаж. Из-за приоткрытой двери доносился смех. Гу Цин почувствовала знакомую пустоту, но больше не надеялась, что там сперва кто-нибудь начнёт беспокоиться. Она толкнула дверь, и бабушка сразу заметила новую ленту в волосах, сперва похвалила цвет, а потом сказала, что узел затянут слишком туго, и велела наклонить голову, чтобы его ослабить. Гу Цин не послушалась. Ей хотелось оставить узел, завязанный самой. Она с улыбкой вскинула лицо и увернулась, а кончик ленты скользнул по протянутой бабушкиной руке.

Двадцатого распогодилось, и сваты Пан Юнь передали, что в Хэцзэ посреди воды хорошо раскрылись несколько цветков. Если завтра и послезавтра будет ясно, их ещё можно застать, только ждать, что весь пруд будет красным, не стоит. На этот раз Гу Цин не побежала сразу нанимать повозку, а сперва зашла спросить бабушку, как колено. Старушка попробовала встать, дошла до двери и сказала, что завтра ещё день отдохнёт, а поедут двадцать второго. Дождутся ли их те несколько цветков, они и сами не знали. Гу Цин стукнула пальцами по косяку и всё-таки сказала, что хорошо.

Двадцать первого они остались ещё на ночь по прежней цене, отдав за неё два цветка из ткани в счёт десяти вэней. Доплачивать не пришлось, а прежние сорок вэней как раз покрыли первые четыре ночи. Оставшийся день они сидели у реки и смотрели на прохожих на коротком мосту. Человек с коромыслом, на котором нёс корни лотоса, дошёл до середины моста и снял ношу с плеч. С этого берега ему крикнули, чтобы уступил дорогу, а он отодвинулся на полшага и снова сел, вызвав смех и ругань. Шэнь Су сказала, что, торгуй она корнями лотоса, тоже бы присела отдохнуть. Гу Цин спросила, придётся ли тогда всем на мосту научиться ходить так же медленно, как она. Старуха промолчала, но глаза у неё заблестели, словно она наконец нашла товарища, ради которого никто не сможет заставить её идти быстрее.

В сумерках Гу Цин поставила у двери воду и лёгкий зонт на завтра. Бабушкин серый лотос вынули из коробки. На лодке они его немного примяли, острый кончик стал неровным, а старуха всё равно хотела взять цветок. Гу Цин приколола его сзади к её шляпе и отошла на несколько шагов посмотреть, как когда-то госпожа Цзи смотрела на Шэнь Су со спины. Старуха спросила, ровно ли. Гу Цин ответила, что чуть криво, но это сама шляпа сидит криво. Шэнь Су подняла руку поправить шляпу, а Гу Цин засмеялась и попросила её не двигаться, её и с кривой шляпой узнают.