Улицы, которые ей самой хотелось увидеть

Яо Цзя шла по тому рисунку, который пришлось однажды повернуть. Под вторым мостом теснились две лодчонки с овощами. Торговки спорили о цене через воду, и ни одна не подняла головы, чтобы указать ей дорогу. Яо Цзя остановилась посреди моста, разглядела флажок лавки пряностей и вдруг почувствовала, что Юэпу куда больше, чем казался вчера.

Свежемолотые пряности в лавке лежали в неглубоких деревянных ячейках, и запахи нахлынули один за другим. Яо Цзя думала, что с первого вдоха поймёт, какая пряность подойдёт к её уксусу, но едва вошла, как дважды чихнула, до слёз. Хозяин протянул ей чистый лоскут и с улыбкой спросил, не с западной ли стороны моста она пришла. Оттуда, мол, всегда заходят как раз тогда, когда пряности пахнут резче всего. Яо Цзя вытерла глаза. Два чиха сбили её с мысли о том, зачем она пришла, и она решила начать с самой маленькой ячейки и вдыхать запахи без спешки.

Сушёный имбирь из одного пакета пах резко, почти жёстко. Апельсиновая кожура в соседней ячейке была тоньше той, какую обычно покупали в Чангане, и, когда Яо Цзя надломила кусочек, на пальцах осталась свежая горечь. Она купила корицы и апельсиновой кожуры на двенадцать вэней. Хозяин спросил, на сколько кувшинов, и она сказала, что для начала попробует дома. Тут ей показалось, что ответ вышел мелочным, будто хозяйка уксусной мастерской, проделав такой путь, должна была сторговаться на целый груз. Лавочник уже занялся следующим покупателем. Она расправила пакетик, понюхала подушечки пальцев и теперь не спешила убирать покупку с деловитым видом.

На соседнем лотке бамбуковые зажимы пожелтели на солнце, некоторые были вырезаны в форме рыбьих хвостов. Яо Цзя выбрала два за шесть вэней, проверила, не щиплют ли пальцы, вспомнила про угол ткани на кувшине, который всякий раз откидывает ветер, а потом подумала, что можно прищепнуть ими слишком мягкую занавеску у себя на окне. Она долго выбирала, у какого хвост ровнее, пока продавец со смехом не сказал, что оба выросли из одного колена бамбука. Она тоже рассмеялась и всё-таки поменяла тот, у которого с краю не хватало кусочка.

На улице, где торговали супами, она заказала миску за три вэня и, увидев, что все добавляют по ложке густой сладкой подливы, попросила и себе. Первая ложка ещё ничего, от второй сладости во рту пересохло, и тонкого пряного аромата уже было не различить. Продавец спросил, как ей. Яо Цзя с полным ртом сладкого помедлила секунду и сказала, что сладковато. Торговец ответил, что тем и хорошо, в Юэпу все такое любят. Она не стала спорить, много ли народу в Юэпу, купила ещё тонкую лепёшку за два вэня и ложка за ложкой доела суп.

Она думала, что, если пробовать всё по дороге, непременно найдётся что привезти, чтобы у Гао Цзян глаза округлились. Но когда после полудня Яо Цзя вышла к пристани, у неё всё так же было только два бумажных пакетика и бамбуковые прищепки. Солнце склонилось, тень моста легла на лодочный навес. Рядом женщина в старой синей рубахе сидела на каменных ступенях с горшком цветов в руках и кого-то ждала. Цветы уже поникли, но женщина не торопилась, только повернула горшок к воде той стороной, где стебли ещё не сломались.

Яо Цзя села двумя ступенями выше, развернула лепёшку и медленно доела оставшуюся половину. Ноги и вправду ныли после этих улиц. Она снова вспомнила свой прилавок и подумала, не скажет ли первый покупатель, когда она откроется девятого, что уж больно долго её не было. Но если бы ей сейчас предложили вернуться за прилавок, так и не попробовав даже сегодняшнего приторного супа, ей было бы жаль.

Женщина дождалась старика с пустой корзиной под мышкой. Они перекинулись парой слов, старик взял цветок, женщина смахнула с его плеча клочок бумаги, и они вместе неторопливо пошли по улице. Яо Цзя проводила глазами цветочный горшок и только тогда заметила, что скрутила бумагу из-под лепёшки в жгут. Она расправила бумагу, стряхнула крошки и встала искать дорогу в гостиницу. На этот раз карту доставать не понадобилось.

Лу Янь пришёл под вечер, увидел два бамбуковых зажима и спросил, не для того ли они, чтобы прищепить ему синюю ткань. Яо Цзя прицепила один к краю его рукава и сказала, что можно и его прищепить, а синяя ткань когда-нибудь вообще соберётся высохнуть? Он ответил, что её сняли ещё в полдень, и она словно пожалела о том, что пропустила час, когда там снова стало светло. Глядя на его лицо, она вдруг очень захотела опять пойти в ту комнату. Но завтра с утра нужно было на судно, вещи ещё не собраны, да и ноги не хотели идти ещё два ли.

Они сидели на низкой скамье у боковой двери постоялого двора, и она рассказывала ему о супе так, что ложкой той сладкой подливы, казалось, можно было приклеить лодку. Лу Янь рассмеялся и сказал, что отец как раз любит туда ходить. Она вспомнила, как сосредоточенно Лу Цзай разламывал пирожное, тоже рассмеялась и дала ему понюхать корицу. Он наклонился слишком близко и кончиком носа коснулся её пальцев. Яо Цзя не отняла руки и лишь когда он поднял глаза, тихо сказала, что теперь сама знает дорогу.

Лу Янь сказал, что в следующий раз она сможет сводить туда его. Она кивнула, но от слов «в следующий раз» сердце чуть сжалось. Завтра он как обычно вернётся в контору, она как обычно сядет на судно; время посидеть рядом, как сегодня, не возникнет из ничего от одного обещания следующего раза. Она протянула руку снять бамбуковый зажим, но манжету всё ещё сжимала. Немного погодя спросила, сможет ли он прийти утром шестого. Лу Янь ответил, что придёт, накрыл её руку своей, подержал немного и лишь затем отпустил наверх собираться.

На рассвете шестого дня, когда небо ещё серело, хозяин Цю уже снимал внизу дверные доски. Яо Цзя пересчитала три проведённые здесь ночи: третьего, четвёртого, пятого. Каждую проспала сполна, а всё равно казалось, что на этот раз уезжает слишком скоро. Она подобрала выпавший волос возле таза, коснулась засова, убедилась, что не забыла бумажные свёртки, и спустилась с поклажей. Лу Янь ждал за дверью. Он не держал ворох новых вещей, которых ей не унести, а лишь взял её старую сумку.

Проезд на судне вверх по реке стоил восемьдесят вэней. У носа она пересчитала деньги и уплатила сполна. Лу Янь придерживал её сумку, а она держала его за свободную руку. Они стояли рядом с ещё не закреплённым трапом и вдруг не знали, что ещё сказать напоследок. Он спросил, станет ли она в следующий раз есть тот же суп. Она взглянула на него и ответила, что пойдёт в другое заведение, ведь она ещё не всю улицу объела. Он рассмеялся, а потом снова сжал её пальцы.

Лодочник поторопил пассажиров. Перед тем как отвернуться, Яо Цзя встала на цыпочки, легко коснулась губами его щеки, тут же забрала поклажу и сама ступила на сходни. У полога она подняла руку, хотела сказать Лу Яню, что абрикосовая лента лежит ровно, но сжала губы и только смотрела на него. Берег медленно отдалялся. Он сделал несколько шагов и остановился у причального столба. Длинная бамбуковая полоска из чьей-то ноши задела край его одежды, а он всё смотрел ей вслед. Она села только тогда, когда подплывшая крытая лодка скрыла его из виду.

Против течения судно шло медленнее, чем туда. Оно переваливало через волну, и проходило немало времени, прежде чем казалось, что оно и вправду продвинулось. По пути туда она считала, сколько ещё четвертей часа до встречи с ним. Теперь она смотрела всё на ту же наклонённую иву на берегу, и ей снова и снова вспоминался его палец, который никак не хотел её отпускать. Она открыла сумку, закрыла, а в конце концов достала два бамбуковых зажима и прихватила ими уголок полотнища, который всё бил её по лицу. Старушка рядом заметила это и попросила одолжить один.

Без одного зажима ткань всё равно болталась. Они обе немного передвинули свои зажимы, и ткань кое-как удалось удержать. Старушка вынула из корзины грушу и протянула ей. Яо Цзя отказалась, но старушка отрезала ножичком дольку, и тогда она взяла. От кислоты сразу зажмурилась. Старушка засмеялась и сказала, что собиралась отвезти грушу невестке, да боялась, что та поморщится от кислоты, и сама не решалась попробовать. Яо Цзя держала во рту кусочек груши, слушала, как невестка прежде любила такие груши, а теперь воротит нос, и вспоминала, как мать из года в год подавала ей блюдце солений, которые она любила в детстве, и даже в последний год спрашивала, почему она не ест.

Под днищем зашумело мелководье. Старушка завернула грушу обратно, но сперва сама откусила. Яо Цзя услышала, как та тихонько втянула воздух сквозь зубы. Они переглянулись и обе не удержались от смеха. И от этого смеха пустота в груди, ещё не успевшая улечься, наконец уступила место нескольким ложкам горячей еды.

Первую ночь простояли у тесной пристани, на берегу на печи варилась рисовая каша. На второй день ветер дул наискось, бурлаки впереди мерно шагали, и люди на судне тоже притихли и замедлились. За кашу и овощи, которыми она дополнила еду в эти два дня, ушло шесть вэней, а в остальном она ела сухие лепёшки от Гао Цзян. На третий день осталось ещё немного. Край лепёшки затвердел, она размочила его в горячей воде и уловила лёгкий запах пшеничных отрубей, которые раньше казались ей слишком грубыми. В мешке оставалось семьдесят восемь вэней. Залог за посуду и деньги на сырьё, отложенные отдельными свёртками в прилавке в Чангане, она за всю дорогу так и не тронула.

В ночь седьмого числа за навесом вдруг прошёл мелкий дождь, капли стучали совсем близко. Яо Цзя проснулась, решила, что ещё на постоялом дворе, протянула руку и нащупала дорожную сумку. Ноги тоже нельзя было вытянуть, как на кровати. Она немного подвинулась, освобождая место соседу, и слушала, как стихает дождь. Когда думала о Лу Яне, даже синее полотнище, заслонившее белую стену, становилось красивым. Она совсем ушла в эти мысли, когда впереди вдруг громко захрапели, и тут она не удержалась от смеха.

Восьмого числа лодка миновала знакомый изгиб реки, и тут ей стало трудно усидеть на месте. Старушка по соседству вернула ей бамбуковые прищепки. Яо Цзя повертела в руках оба рыбьих хвостика и не стала сразу снова цеплять их к навесу. До Чэнчжоу добрались только в сумерках. Яо Цзя ступила на сходни местной пристани, и ноги у неё так ослабели, словно она и лодку все три дня несла на себе. Она постояла немного в стороне, потом сама подхватила свой лёгкий узел и шаг за шагом прошла два ли до Чанганя.

Первой открылась дверь тётиного дома. Увидев её, Яо Лань сразу спросила, ела ли она. Яо Цзя сказала, что поела на судне, но тётя всё равно принесла полмиски тёплой жидкой каши. Крыша не текла, четвёртого числа заходил кто-то за лёгким уксусом, увидел табличку, что кувшины откроют девятого, и сказал, что придёт девятого. Услышав о покупателе, Яо Цзя по привычке хотела спросить, из какого он дома, но прежде отправила в рот ложку каши и спросила тётю, всё ещё натирают ли новые туфли.

Забрав ключ, она долго не могла открыть дверь уксусной мастерской. Когда дверь наконец поддалась, её сразу окутал знакомый кислый аромат. Она поставила сумку, нащупала край прилавка и невольно рассмеялась. Оказывается, за эти дни на судне она успела соскучиться даже по маленькой выщербине, которую пальцы находили на этом углу. Бумажная табличка всё ещё висела изнутри на двери. Она сняла её. На оборот ветром нанесло тонкий слой пыли. Корицу и мандариновую кожуру она убрала в сухое место, а двумя бамбуковыми зажимами пока прихватила оконную занавеску.

Умывшись, она не стала открывать новую книгу счетов и не спешила записывать каждую фразу, услышанную в Юэпу. На постели она наконец вытянула ноги и перед тем, как закрыть глаза, вспомнила, как Лу Янь спросил, куда они пойдут есть в следующий раз. И вдруг немного пожалела, что шестого числа лишь раз легонько коснулась его щеки. Рыбий хвост у окна отбрасывал на стену крохотную тень, словно и правда мог уплыть. Она повернулась к стене, нащупала абрикосовую ленту и прижала её краем подушки.